Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева: жизнь и творчество

kuzmina-karavaeva elizaveta sq

...Она погибла на Страстной неделе в Великую Пятницу 31 марта 1945 г. в газовой камере концлагеря Равенсбрюк.

Нет достоверных и документальных подтверждений обстоятельств, ускоривших для неё этот день всего за месяц до Победы и за два дня до освобождения русскими войсками лагеря Равенсбрюк. Существует лишь легенда: она добровольно пошла на смерть вместо молодой женщины, отобранной для уничтожения, – поменявшись с ней одеждой с лагерным номером. Возможно, это действительно легенда... Но согласитесь: такую легенду надо заслужить. 

Монахиня Мария прошла сложным земным путём, закончив его в печах Равенсбрюка.

У каждого имя и отчество
И сроки рожденья и смерти.
О каждом – Господне пророчество.
Будьте внимательны, верьте!

Её жизнь, противоречивая, насыщенная и внутренне очень напряжённая, делится на контрастные периоды.

Лиза Пиленко

liza

Елизавета Юрьевна Пиленко (впоследствии мать Мария) родилась в 1891 г. в Риге, в семье юриста. В её детстве и юности были (в той или иной степени близости к ней и к семье) люди, имена которых широко известны каждому русскому: от К.П. Победоносцева, который в девочке Лизе сумел увидеть необыкновенное внутреннее богатство, до поэта А. Блока, которого она любила всю свою жизнь.
Детство и отрочество Лизы прошли в Анапе. По отцовской линии она происходит из запорожского казачества. Её дед, Д.В. Пиленко, был начальником Штаба Казачьего Кубанского войска, а затем начальником Черноморского округа. По его проектам застраивались Анапа и Новороссийск. Первые 1000 кустов винограда в Анапском районе посадил именно он, а затем занимался виноградарством в посёлке Джемете под Анапой.
Земли Д.В. Пиленко унаследовал его сын, Юрий Дмитриевич – юрист, также агроном и винодел. В Анапе он начал строительство церкви, открыл училище виноградарства и виноделия. Позднее её отец был назначен директором Никитского ботанического сада в Крыму.
Основы незаурядной личности будущего поэта были заложены в детстве, в семье, она росла в атмосфере патриотизма и жертвенности. Феномен казачьего дворянства – это уникальное явление в жизни России. Посвященные на путь служения Отечеству казаки-дворяне представляли собой элиту русской нации. Но эта элитарность вела не к отрыву от народа, а, наоборот, крепче связывала судьбу казаков-дворян с народной судьбой.

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева

Elizaveta Kuzmina-Karavaeva

После смерти отца семья переселяется в Петербург, где Лиза оканчивает гимназию, а затем выходит замуж за В.Д. Кузьмина-Караваева, юриста и поэта.
Елизавета Юрьевна, сама одарённый поэт, думающая и мятущаяся душа, погружается в обстановку интеллектуальной богемы, знакомится со многими поэтами Серебряного века (А. Ахматовой, Н. Гумилёвым, А. Блоком, В. Ивановым). Но это была внешняя жизнь. Внутренняя – всё более и более заполняется религиозными поисками, в ней всё больше утверждается дух христианства. Она становится вольнослушательницей Петербургской Духовной Академии.
Впервые она пришла к Блоку в возрасте 15 лет. Она теряет веру в Бога в результате ранней смерти любимого отца и начинает поиски смысла посреди бессмыслицы. В этот период времени она и услышала впервые стихи Блока, которые показались ей намеком на возможность обретения смысла: «Я уже знаю, что он владеет тайной, около которой я брожу, с которой почти уже сталкивалась столько раз во время своих скитаний по островам. О стихах Блока она пишет: «Я не понимаю, не понимаю, но он знает мою тайну». За ее разгадкой (пониманием) и приходит Лиза Пиленко к Блоку.
Он посвятил ей стихи:

Когда вы стоите на моём пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите всё о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту –
Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я – сочинитель,
Человек, называющий всё по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Всё же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,
Так как – только влюблённый
Имеет право на звание человека.
<1908?>

Блоковское отношение к близящейся катастрофе (способность предчувствовать будущий пожар, устремляться к нему навстречу, воспевать его и принять на себя его удар) уже тогда ею было угадано, понято и принято.
Ей тяжело, тоскливо в Петербурге. Богемная жизнь всё больше угнетает и опустошает её душу. Она возвращается с дочерью Гаяной в Анапу. К тому времени она уже автор нескольких сборников стихов. Вскоре произошла Октябрьская революция.

Взлетая в небо, к звёздным, млечным рекам
Одним размахом сильных белых крыл,
Так хорошо остаться человеком,
Каким веками каждый брат мой был.

И, вдаль идя крутой тропою горной,
Чтобы найти заросший древний рай,
На нивах хорошо рукой упорной
Жать зреющих колосьев урожай.

Читая в небе знак созвездий каждый
И внемля медленным свершеньям треб,
Мне хорошо земной томиться жаждой
И трудовой делить с земными хлеб.
<191?>

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева была активной, жизнелюбивой натурой – только этим качеством можно объяснить тот факт, что в начале 1918 г. её назначают главой Анапы – случай в истории России уникальный. В период беззакония и насилия она выполняла поставленную перед собой задачу: защитить от разорения культурные ценности в городе, обезопасить горожан от разгула преступности. Она не боялась ни большевиков, ни контрреволюционеров. Когда в Анапу прибыли матросы-анархисты и потребовали от города контрибуцию в 200 тыс. рублей, она так сумела поговорить с анархистами, что они оставили город в покое.
Пришедшие в Анапу белые арестовали её. Затем был военный трибунал и приговор: расстрел. От смерти её спас Д.В. Скобцов, председатель суда, который и стал её вторым мужем.

Мать Мария (Скобцова)

csm mm 7976ad6adf

Они вынуждены были эмигрировать из России. Начинается следующий этап её жизни, самый страшный, но и самый жертвенный. Новороссийск, Константинополь, Югославия, Париж – путь, растянувшийся на годы. За это время рождаются двое детей: сын Юрий и дочь Настя. Заграница встретила их тяжелой нуждой и первой смертью – умирает от менингита двухлетняя Настя. И именно смерть младшей дочери становится сильным толчком для духовного подвига. Она писала: «Сколько лет – всегда – я не знала, что такое раскаянье, а сейчас ужасаюсь ничтожеству своему... Рядом с Настей я чувствую, как всю жизнь душа по переулочкам бродила, и сейчас хочу настоящего и очищенного пути не во имя веры в жизнь, а чтобы оправдать, понять и принять смерть. О чём и как ни думай – больше не создать, чем три слова «любите друг друга!», только до конца и без исключения, и тогда всё оправдано и вся жизнь освещена, а иначе мерзость и тяжесть...» Эти строки и есть начало пути, к которому она долго внутренне готовилась.
Смерть дочери высветила цель: без остатка отдать себя любви к ближнему.

В последний день не плачь и не кричи:
Он все равно придёт неотвратимо.
Я отдала души моей ключи
Случайно проходившим мимо.

Я рассказала, как найти мой клад,
Открыла все незримые приметы;
И каждый мне сказал, что он мой брат,
И всем дала я верности обеты.

Теперь томится дух без сил и наг;
Теперь я только странник, тихий нищий;
В окно ко мне стучится злобный враг,
Чтоб я открыла дверь в моё жилище.

Да будет сердцу лёгок вечный путь,
Да будет пламенный закат недолог;
Найду и я в пути когда-нибудь
Нездешних солнц слепительный осколок.
<192?>

От своего несчастья она обратилась к горю других, близких и далёких ей людей. Со смертью дочери материнство её не умерло, ещё сильнее стало желание служить всем обездоленным. Она начинает помогать всем, кто нуждался в поддержке и помощи. А таких несчастных в эмигрантской среде во Франции было очень много: безработица толкала мужчин к пьянству, трущобы были наполнены эмигрантами со всего мира – падшие женщины, белые русские офицеры, которые, оказавшись за границей, нередко сходили с ума...Елизавета Юрьевна всё это воспринимала как призыв о помощи. Для неё становится очевидным и невозможным довольствоваться только семейным покоем, литературными разговорами, традиционным воскресным посещением церкви. В каждом, даже пропащем человеке – пропойце и падшей женщине – она видела образ Божий, поруганный, искалеченный. Но именно образ Богочеловека. Своей деятельности она отдалась без остатка: устраивала общежития-приюты для бездомных и домовые церкви при них. Сама расписывала стены, вышивала иконы. Она всё чаще задумывалась о том, чтобы стать монахиней.

Напрасно стать земной хотела –
Мне надо подвиг свой нести...

sk

Естественно, встал вопрос о невозможности дальнейшей супружеской жизни с Д.Е. Скобцовым. После многих откровенных разговоров стремление Елизаветы Юрьевны вступить на путь монашеской жизни поддержал и Парижский Митрополит Евлогий (Георгиевский). С согласия супруга он дал им церковный развод и сам постриг её в монашество в 1932 г., в церкви Парижского Св.Сергиевского Богословского Института с именем Марии. Некоторое время она провела в тихой келье, выделенной ей Митрополитом Евлогием, но такой путь монашеской жизни был не для неё. Она считала, что в эту страшную эпоху разрушения, полной дисгармонии чувств, отгородить себя от страданий за ближнего стенами монастыря – невозможно. Традиционное монашество в тот момент было для неё неприемлемо.
Она жаждала «неудобного», по её словам, христианства, где не было бы вообще никакого комфорта. Её христианство и её монашество были обращены к миру.
В рясе она таскала с рынка мешок с рыбой и овощами, и рыба оттаивала на солнце и заливала рясу... В монашестве она видела своё: не только общение с Богом, но и «навещать больных, кормить безработных, учить детей, общаться со всеми видами человеческого горя и падения, иметь дело с пьяницами, преступниками, сумасшедшими, с унывающими, с неверующими, с опустившимися, – со всей духовной проказой нашей жизни...»

Пусть отдам мою душу я каждому,
Тот, кто голоден, пусть будет есть,
Наг – одет, и напьется пусть жаждущий,
Пусть услышит неслышащий весть.

От небесного грома до шепота,
Учит все – до копейки отдай.
Грузом тяжким священного опыта
Переполнен мой дух через край.

И забыла я, есть ли средь множества
То, что всем именуется – "я".
Только крылья, любовь и убожество,
И биение всебытия.
1933

«Это была странная монахиня, – писал о ней Евг. Богат в книге «Ахилл и черепаха», – может быть, самая странная из когда-либо существовавших монахинь. Она умела столярничать, плотничать, малярничать, шить, вышивать, писать иконы, мыть полы, стряпать, стучать на машинке, набивать тюфяки, доить коров, полоть огород. Она любила физический труд, ей были неприятны белоручки, она ненавидела комфорт – материальный и духовный, – могла по суткам не есть, не спать, отрицала усталость, любила опасность. Она вела жизнь суровую, деятельную: начала с того, что открыла на деньги, собранные по Парижу, небольшое общежитие и столовую для безработных, а кончила тем, что на собственный страх и риск сняла большой дом на улице Лурмель, который стал родным для сотен и тысяч обездоленных, голодающих, одиноких во французской столице. Она объезжала туберкулёзные больницы, психиатрические лечебницы, различные госпитали. Она сама мыла полы, красила стены. И ей казалось, что и этого мало, что она ещё не полностью отдаёт себя людям...

Постыло мне ненужное витийство.
Постыли мне слова́ и строчки книг,
Когда повсюду кажут мёртвый лик
Отчаянье, тоска, самоубийство.

О, Боже, отчего нам так бездомно?
Зачем так много нищих и сирот?
Зачем блуждает Твой святой народ
В пустыне мира, вечной и огромной?

Я знаю только радости отдачи,
Чтобы собой тушить мирскую скорбь,
Чтобы огонь и вопль кровавых зорь
Пото́плен в сострадательном был плаче.
<193?>

Летом 1935 г. её старшая дочь Гаяна решила вернуться на родину, в Россию. Через год она погибает при невыясненных обстоятельствах в Москве. Ей было 23 года.
Ещё до начала Второй мировой войны м. Мария основывает движение «Православное дело». Её ближайшими помощниками стали православный священник Д. Клепинин и сын Юрий, глубоко верующий молодой человек.
Когда фашисты оккупировали Париж, основанный ею дом на улице Лурмель становится одним из штабов Сопротивления. Лурмельский комитет стновится центром антифашистской деятельности в Париже. В нём жили бежавшие из плена советские солдаты, спасались евреи, отсюда посылались посылки, устраивались побеги.
В феврале 1943 г. её 18-летний сын Юрий и священник Д. Клепинин были арестованы гестапо. Через несколько дней пришли и за ней.
Так м. Мария попала в лагерь Равенсбрюк, где ей суждено было провести два года. Её сын Юрий и Д. Клепинин погибли в феврале 1944 г. в Бухенвальде.

Бредёт мой дух, смятен и нем,
К своей торжественной Голгофе.
Пустынен мёртвый небосвод,
И мёртвая земля пустынна.
И вечно Матерь отдаёт
На вечную Голгофу Сына.

И в лагере, в условиях, дьявольски рассчитанных на то, чтобы человек переставал быть человеком, она не утратила чудеснейшего человеческого дара – дара мыслить и заботиться о других. Несмотря на повседневные ужасы, она находила слова утешения для других, никогда не жаловалась, умела окружать себя людьми...По рассказам выживших, «она помогала восстановить нам утраченные душевные силы, читала нам целые куски из Евангелия и Посланий». Она посещала другие бараки и особенно любила блок, где помещались русские узницы из СССР.

О, Господи, я не отдам врагу
Не только человека, даже камня.
О имени Твоем я все могу,
О имени Твоем и смерть легка мне.

Люди гибли каждый день, трубы крематория дымились непрерывно, и однажды м. Мария, указывая рукой на выходящий красный дым из труб, сказала: «Он такой только вначале, около земли, а дальше, выше делается всё прозрачнее и чище и, наконец, сливается с небом. Так и в смерти. Так будет и с душами нашими...»

Я силу много раз ещё утрачу,
Я вновь умру, и я воскресну вновь,
Переживу потерю, неудачу,
Рожденье, смерть, любовь...

И каждый раз в свершенья круг вступая,
Я буду помнить о тебе, земля,
Всех спутников случайных, степь без края,
Движение стебля...

16 января 2004 г. Священный Синод Вселенского Патриархата в Константинополе принял решение о канонизации монахини Марии (Скобцовой), протоиерея Алексея Медведкова, священника Димитрия Клепинина, Юрия Скобцова и Ильи Фондаминского.

unnamed

Икона новопрославленной монахини Марии (Скобцовой)

Творчество Е.Ю. Кузьминой-Караваевой

Её творчество представляет собой уникальное явление в русской поэзии Серебряного века (первой половины XX в.), ещё недостаточно изученное, что связано с особенностью художественного мышления поэта – это творчество глубоко духовного человека. Не глубоко религиозного, а именно глубоко духовного, что не одно и то же, т.к. для неё нет догм, как у церкви.
Ранняя лирика Кузьминой-Караваевой сформировалась в культурном пространстве её эпохи – в основах символизма и акмеизма. В 1912 г. она издала первый сборник стихов «Скифские черепки», положительно встреченный критикой. Скифская мифология была ей необходима для понимания повторяемости ценностей, которые «принадлежат вечности». Этот сборник составлен из впечатлений детских лет, проведенных под Анапой. Он создан под воздействием акмеизма.
Позже самым сильным стало влияние Блока, которым Кузьмина-Караваева зачитывалась с юности, когда была слушательницей философского отделения Бестужевских курсов. К 15-ой годовщине смерти Блока она опубликовала статью «Встречи с Блоком» (1936). О его смерти, по воспоминаниям её матери, она горевала до конца своей жизни.
Но дальнейшее творчество выбивается из общего ритма времени. Поэзия Кузьминой-Караваевой последнего периода её жизни вдохновлена идеей утверждения истинных ценностей, выработанных христианством.
В начале 1914 г. она послала Блоку рукопись своей новой книги стихов «Дорога», которую он вернул с замечаниями на полях, но сборник так и не был издан. Для Кузьминой-Караваевой наступило время душевного разлада, «перепутья», по её собственным словам. Она всё больше интересовалась религиозными вопросами, размышляла о цели и смысле жизни. В 1915 г. опубликовала философскую повесть «Юрали», стилизованную под Евангелие, а в 1916 г. – сборник стихов «Руфь», куда вошли многие стихи из неопубликованной «Дороги».

Какой бы ни было ценой
Я слово вещее добуду,
Приближусь к огневому чуду,
Верну навеки мой покой.

Пусть давит плечи темный грех,
Пусть нет прощения земного, –
Я жду таинственного зова,
Который прозвучит для всех.

В 1916 г. пишет письма А. Блоку на фронт.

Книга «Стихи» (1937) наполнена христианской идеологией.

Мне кажется, что мир еще в лесах,
На камень камень, известь, доски, щебень.
Ты строишь дом, Ты обращаешь прах
В единый мир, где будут петь молебен.

Растут медлительные купола...
Неименуемый, нездешний Некто,
Ты нам открыт лишь чрез Твои дела,
Открыт нам, как великий Архитектор.

На нерадивых Ты подъемлешь бич,
Бросаешь их из жизни в сумрак ночи.
Возьми меня, я только Твой кирпич,
Строй из меня, непостижимый Зодчий.

Отличительная черта поэзии (и всего литературного наследия) Кузьминой-Караваевой – отсутствие маски, языковой игры, она всегда искренна в своём творчестве. И в жизни.
<1908?>

Она болела и страдала за всё человечество так, как страдают только за близких:

Убери меня с Твоей земли,
С этой пьяной, нищей и бездарной,
Боже Силы, больше не дремли,
Бей, и бей, и бей в набат пожарный.

Господи, зачем же нас в удел
Дьяволу оставить на расправу?
В тысячи людских тщедушных тел
Влить необоримую отраву?

И не знаю, – кто уж виноват,
Кто невинно терпит немощь плоти, –
Только мир Твой богозданный – ад,
В язвах, в пьянстве, в нищете, в заботе.

Шар земной грехами раскален,
Только гной и струпья – плоть людская.
Не запомнишь списка всех имен,
Всех, лишенных радости и рая.

От любви и горя говорю, –
Иль пошли мне ангельские рати,
Или двери сердца затворю
Для отмеренной так скупо благодати.

В данной статье рассмотрена только одна сторона творчества Е. Кузьминой-Караваевой – поэзия. Но её наследие намного богаче: кроме стихов, оно состоит из художественной прозы, философских эссе, мемуаров, драматургических произведений, публицистики.